Хотя медиа все больше говорят о психическом здоровье, в реальности в беларусском обществе эта тема часто до сих пор табу: «о таком лучше не рассказывать», «стыдно», «будут думать, что я ненормальный». Многие чувствуют, что с ними что-то не так, но не обращаются за помощью из-за стереотипов и боязни постановки на учет. А те, кто посещают психиатра или психотерапевта (в Беларуси это медицинская специальность, а не синоним психолога), нередко прячут это от родных и знакомых. «Зеркало» поговорило с беларуской, которая пошла другим путем и, будучи в эмиграции, по собственной воле легла в психиатрическую больницу, чтобы исправить свое состояние. Женщина рассказала, что подтолкнуло ее к этому, каково ей было в латвийской больнице, как это повлияло на ее отношения с детьми и почему она не скрывает свой опыт от окружающих.
40-летняя Валерия (имя изменено. — Прим. ред.) переехала в Латвию в 2021 году. Постепенно к ней присоединились дети — младший тогда ходил в детский сад, старший был в начальной школе, — а также муж и родители, которым было опасно оставаться в Беларуси. Уже в эмиграции Валерия заболела депрессией. Она дважды обращалась к психиатру из-за своего подавленного состояния, но прописанные лекарства не подходили, и она, разочаровавшись, перестала ходить к врачу. Однако летом 2024 года случилось серьезное травматичное событие, детали которого женщина рассказывать не хочет. И вот тогда все будто бы сломалось.
— Были постоянные слезы, бессонница, я не понимала, как дальше жить. Но два месяца сама боролась с этим состоянием, потому что решила, что я железная леди, я все смогу, все выдержу. Но я не могла ни на чем сосредоточиться, выполнять обычные бытовые задачи. Уход за детьми стал проблематичным, я часто не могла даже приготовить поесть. А со временем перестала спать — совсем.
Ученым давно известно, что именно женщины чаще страдают от депрессии и тревожности. Во всем мире показатели этих расстройств у них непропорционально выше, чем у мужчин. Одной из причин, по мнению психологов, является большая дополнительная ментальная нагрузка по управлению домашним хозяйством и семейными делами.
Однажды ночью Валерия просто поняла, что больше не может.
— Я не хотела все это (проблемы в жизни. — Прим. ред.) чувствовать. Были и суицидальные мысли, и про наркотики я думала. Снотворные к тому времени уже закончились, и я одновременно хотела все прекратить и боялась этого желания. Я боялась, что не выдержу.
Просьба о помощи
После той мучительной ночи утром Валерия сама пошла в приемный покой Рижской психиатрической больницы.
— Заикающимся голосом, со слезами, говорю, что мне нужно срочно на прием к врачу. Мне сказали ждать в коридоре. Я думала, что врач просто выпишет лекарства и отправит меня домой. Но мне предложили лечь в больницу, и я согласилась.
Видя, что женщина понимает свое состояние и осознает, что происходит, врачи разрешили ей сходить домой и собрать вещи. Вообще в стационаре могли всем обеспечить, но Валерия жила недалеко, так что была возможность взять хотя бы свою одежду и зубную щетку.
— Меня положили в кризисное отделение, и первые сутки там я провела в палате под постоянным наблюдением. Нас там было трое. Меня сразу же «загрузили» лекарствами, с учетом того, что я долго не спала, — снотворными. Пока я была еще в состоянии говорить, приходили какие-то практиканты, расспрашивали, мне приходилось повторять одно и то же много раз. Было не очень комфортно, но я не сопротивлялась.
Через день, поняв, что Валерия адекватно на все реагирует и «сотрудничает», ее перевели в обычную палату.
— Там нас было уже двое. Мне вернули телефон, я могла и ноутбуком своим пользоваться. В плане быта там неплохо. Туалеты и душевые на этаже, закрыться на замок нельзя, но с приватностью все в порядке: физически двери закрываются и снаружи есть табличка, которую можно повернуть надписью «занято».
Есть мы ходили в зону столовой, а в остальные часы на этих же столах можно было рисовать, вырезать коллажи. Была арт-терапия, походы к психологу, ежедневные прогулки. Лекарства, конечно, тоже: несколько раз в день медсестры разносили таблетки, и при них эти таблетки надо было выпить. Названия и назначение лекарств от нас не скрывали — все объясняли. К слову, весь персонал мог говорить по-русски, но я и сама старалась практиковать латышский.
В больнице пациентам проводились и дополнительные обследования, говорит женщина: ее водили к окулисту, гинекологу, на разные анализы, сделали энцефалограмму.
«Я сделала все правильно, и в том числе для детей»
Дети Валерии остались дома с родственниками. Позвонить им она смогла лишь на второй день, когда вернули телефон.
— Что им сразу сказали мои родные, я не знаю, но скоро дети уже знали, что происходит. Они приходили ко мне на прогулки, мы вместе гуляли по территории, да и за территорию в магазин ходили, я покупала им что-то вкусное. В общем, они знали, что мама в психбольнице, но причину мы не обсуждали. У меня не было перед детьми чувства вины за свою болезнь. Потом я, правда, переживала, что два месяца не могла нормально за ними ухаживать. Но в той ситуации мне пришлось направить все свои ресурсы просто на то, чтобы выжить… После выписки они меня, к счастью, не стали ни о чем расспрашивать. Не знаю, что бы я им отвечала.
При этом женщина подчеркивает: она видит ситуацию трезво и понимает, что все сделала правильно, в том числе для детей.
— Им нужна адекватная мама, которая может о них позаботиться. То состояние не позволяло мне быть адекватной — каждая детская проказа вызывала у меня какую-то жуткую истерику. Я начинала орать, потом плакать — просто потому, что ребенок не сделал что-то из того, что должен был сделать. Я из-за этого ужасно себя ощущала — а для них такое непредсказуемое поведение взрослого было большим стрессом.
Скрывать свою болезнь от окружающих, говорит Валерия, она даже с самого начала не думала: просто не было сил тревожиться о чужом мнении.
— Когда я была в больнице, мне позвонила социальный педагог из школы по поводу поведения одного из детей. Я ей открыто сказала, где нахожусь, и она быстро от меня отстала. Честно говоря, я тогда надеялась лишь на понимание и сочувствие, а страха, что к ребенку будут как-то иначе относиться из-за этого, я не чувствовала. Да и никаких ощутимых последствий потом в школе не было, а насколько широко стало известно про мою госпитализацию, я не знаю.
«Впервые в жизни меня хвалили за то, что я хорошо сплю»
Сначала врачи говорили, что Валерия проведет в стационаре месяц. Но, увидев, что она хорошо реагирует на лечение и сама прилагает усилия, чтобы ей стало лучше, согласились выписать уже через три недели.
— Там была спортивная площадка, и я быстро поняла, что надо возвращать в свою жизнь спорт. Я попросила детей принести мне из дома скакалку, чтобы я на прогулке могла прыгать. Сначала они ее приносили-уносили, а потом я подумала, что могу, наверное, оставить у себя. Но персонал больницы отобрал, — смеется женщина.
Лишь после выписки она подробно обсудила свою госпитализацию с родителями. До того, вспоминает Валерия, они, в отличие от ее детей, были в шоке от случившегося. Она ведь старалась не показывать при них, как ей плохо, «на людях» внешне держалась. Поэтому для родителей это выглядело так, словно все было в порядке, а потом их дочь внезапно оказалась в психиатрии.
— Потом я объяснила им свою ситуацию, объяснила, что мне нужна была помощь, что так мне лучше. Первой приняла все мама. Она согласилась, что я нуждалась в помощи и хорошо, что я ее получила.
Наверное, им было легче принять происходящее еще и потому, что это было не в Беларуси. Они уверены, что там это просто сломало бы мне жизнь — на мне было бы клеймо, поставили бы на учет, на работу бы никуда не взяли… А в Латвии, они считают, меньше стереотипов, и такое лечение никак не помешает мне в будущем. Хотя и здесь они говорили, мол, было бы хорошо, чтобы поменьше людей знали о моей болезни и госпитализации. И особенно чтобы ни о чем не узнали наши родственники, которые остались в Беларуси. Мне кажется, родители просто не хотят, чтобы им задавали вопросы.
При лечении в государственной системе психиатрической помощи в Беларуси человек будет действительно поставлен на учет, и это помешает ему в трудоустройстве на некоторые специальности, также может быть сложнее получить, например, водительские права. Однако только определенные тяжелые диагнозы являются однозначным противопоказанием для вождения автомобиля (в 2022 и 2023 годах их перечень сократили). Во многих случаях человек, находящийся в ремиссии, может быть снят с учета либо получить справку для водительских прав через врачебную комиссию с помощью несложных тестов. Наконец, психологи и психотерапевты, работающие в частных медцентрах или ведущие частную практику, точно не поставят вас на учет. В любом случае последствия необращения за помощью при психических расстройствах могут быть слишком тяжелы и опасны, так что лучше все же пойти к врачу.
Лечение в стационаре действительно помогло Валерии найти опору и стать на ноги, взять свое состояние под контроль — и теперь ей намного лучше. Сегодня беларуска вспоминает больницу и ее персонал с теплотой.
— Впервые в жизни меня хвалили за то, что я хорошо сплю, хорошо кушаю и у меня нет тревожности. И теперь, когда у меня в жизни что-то случается, я оцениваю, как я сплю и кушаю (смеется. — Прим. ред.). Вообще сейчас у меня есть и психолог, и антидепрессанты, раз в три месяца хожу к психиатру. Но лекарств уже намного меньше, чем было сразу после выписки. А тех, кто обращается к специалистам по психическому здоровью впервые или, как я, попадает в больницу, я считаю, надо обязательно поддерживать и понимать, что человек делает для себя полезное дело и буквально спасает свою жизнь, здоровье и отношения с близкими.
Читайте также
